Однажды я составил антологию фантастической литературы. Не исключаю, что именно ее среди немногих избранниц спасет когда-нибудь новый Ной от нового потопа, но тем более должен признать свою вину: я не включил в нее непредсказуемых и несравненных мастеров жанра -- Парменида и Платона, Иоанна Скота Эриугену и Альберта Великого, Спинозу и Лейбница, Канта и Фрэнсиса Брэдли. Чего, в самом деле, стоят все чудеса Уэллса либо Эдгара Аллана По -- цветок, принесенный из будущего, или подчиняющийся гипнозу мертвец -- рядом с изобретением Бога, кропотливой теорией существа, которое едино в трех лицах и одиноко пребывает вне времени? Что значит камень безоар рядом с предустановленной гармонией? Кто такой единорог перед Троицей, а Луций Апулей -- перед множащимися Буддами Большой Колесницы? И что такое все ночи Шахразады в сравнении с одним доводом Беркли? Итак, я воздал должное многовековому созиданию Бога, но Ад и Рай (бесконечная награда и бесконечная кара) -- не менее чудесные и ошеломляющие свидетельства человеческого воображения. Богословы называют Раем место вечного блаженства и радости, предупреждая, что адским мукам доступ сюда закрыт. Четвертая глава рецензируемой книги с полным основанием стирает эту границу. И Ад, и Рай, утверждает автор, -- это не точки в пространстве, а предельные состояния души. Таково же мнение Андре Жида ("Дневник", с. 677), говорящего о внутреннем Аде, открытом, впрочем, уже в строке Мильтона: "Which way I fly is Hell, myself is Hell" (Мой Ад везде со мной, Ад -- это я). Отчасти о том же пишет и Сведенборг, чьи безутешные души предпочитают пещеры и топи непереносимому для них сиянию Рая. Уэзерхед отстаивает мысль о единой и разнородной запредельности, которая, смотря по наклонностям души, может быть Адом, а может -- Раем. Рай чуть ли не для каждого из нас означает блаженство. Но Батлер на исходе XIX века создал Рай, где вовсе не исключены неудачи (да и кто бы вынес беспрерывное счастье?); соответственно и в Аду нет ничего отталкивающего, разве что сны. Году в 1902-м Шоу оснастил Ад химерами эротики, самопожертвования, честолюбия и чистой вечной любви, перенеся в Рай способность понять мир ("Man and Superman" (Человек и сверхчеловек), действие третье). Уэзерхед -- писатель средний, почти никакой, он начитался душеспасительной словесности, и все же он чувствует, что слепое стремление к чистому и вечному блаженству по ту сторону смерти не менее смехотворно, чем по эту. Он пишет: "Высший смысл блаженства, называемого Раем, -- это служение, безоглядное и добровольное соучастие в трудах Христовых. Служа другим душам в других мирах, мы, не исключено, хоть немного помогаем спасению своей собственной". И еще: "Мука Рая бездонна, и чем ближе мы к Богу в этом мире, тем глубже можем разделить Его жизнь в мире ином. А жизнь Бога -- это мука. Он несет в сердце все грехи, все беды, все страдания мира. И пока на земле есть хоть один грешник, в Раю не может царить блаженство". (Ори-гену, который учил о конечном единении Творца со всею тварью, включая бесов, этот сон уже снился.) Не знаю, что думает об этих полутеософских догадках читатель. Католики (имею в виду аргентинцев) верят в мир иной, но, насколько я заметил, не интересуются им. Я -- напротив: интересуюсь, но не верю
... Понимаете? Я нарошно выполз из глуб-б-бокого подземелья. Не простое это дело: пришлось сполна земли разгрести. Вон, все когти ободрал! Будь у меня злой умысел, злой умысел, злой умысел, разве ж я смог бы такое сделать. А сюда пришёл, пошто вы мне нравитесь, нравитесь. Я думал о вас в глуб-б-боком подземелье. Но не мог больше выносить и в-в-выполз сюда. Все отговаривали, а мне не терпелось. Я собрал всю свою х-х-храбрость, -- я знал, вы подумаете: «Ах, ты ж -- зверь такой! Набрался наглости делать мне предложение!» -- А разве не так?! Такой нахальный зверь, и ещё требует моей любви! Тут морда зверя сразу же помрачнела. В унисон эмоциям цвет чешуек поменялся на фиолетовый. Тело съёжилось и стало с виду на размер меньше. Я скрестила руки и уставилась на сжавшуюся тушу. Может, его тело изменяется с переменой чувств? И под этим жутко безобразным видом кроется нежное, как свежее пюре, и легко ранимое сердце? Раз так, у меня есть шанс на победу! «Попробуем ещё раз. Но ты же безобразный зверь!» -- подумала я громким внутренним голосом. Таким громким, что в сердце отдалось словно лаем: «Но ты же безобразный зверь!» Чешуйки прямо на глазах полиловели. Глаза его, точно всасывая мою неприязнь, расширились, вылезли из орбит, и из них ручьями инжирного сока полились слёзы. Страх пропал. Тогда я на пробу представила, насколько это было возможно, самую жестокую сцену. Мысленно связав его, я по одной ощипывала острым пинцетом зелёные чешуйки; тыкала раскалённым докрасна ножом в мягкие розовые икры; что есть сил вонзала обгорелый паяльник в опухшие, как инжир, глаза. Я представляла одну за другой все эти сцены, а зверь горько рыдал, вскрикивал от боли, корчился в муках, словно это происходило с ним на самом деле. …Цветные слёзы, густая слюна из пасти, газ из ушей -- пепельного цвета, с запахом роз, ненавистный пристальный взгляд из распухших глаз... «Эй, хозяйка! Прошу вас, ради Бога! Не думайте, пожалуйста, о таких зверствах! Умоляю, не п-п-представляйте себе это, -- добавил он понуро. -- У меня н-н-не было злого умысла. Я не делаю ничего плохого. Я просто д-д-думал о вас.» Говори-говори! «Шутка ли, ты внезапно выполз у меня во дворе, без спроса открыл дверь, вторгся в дом...
