В самолете с открытой кабиной пилот в непогоду высовывается из-за ветрового стекла, чтобы лучше видеть, и воздушный поток еще долго хлещет по лицу и свистит в ушах...
лице Мон-Сени, возвращаясь в гостиницу на Монмартре, в гостиницу "Рома", например, или в "Альсина", или в "Террас" на улице Клиньянкур, - и сохранившиеся у меня мим..
Я стольким обязан Де Куинси, что оговаривать лишь часть моего долга значит отвергнуть -- или . утаить -- другую; и все же первыми сведениями о "Биатанатосе" я обязан именно ему. Трактат сочинен в начале XVII века великим поэтом Джоном Донном!; он завещает рукопись сэру Роберту Карру и налагает единственный запрет: предавать ее "гласности либо огню". Донн умирает в 1631-м, а в 1642-м начинается гражданская война; в 1644-м сын и наследник поэта публикует ветхую рукопись, дабы "спасти ее от огня". В "Биатанатосе" около двухсот страниц; Де Куинси ("Writings"**, VIII, 336) суммировал их таким образом: самоубийство -- это одна из форм убийства; крючкотворы от правосудия различают убийство преднамеренное и вынужденное; рассуждая логически, это разграничение следовало бы применить и к самоубийству. Поскольку далеко не каждый совершающий убийство -- убийца, далеко не каждый самоубийца несет на себе печать смертного греха. Таков недвусмысленный тезис "Биатанатоса". Он заявлен в подзаголовке ("The Self -- homicide is not so naturally Sin that it may never be otherwise"***) и проиллюстрирован -- а может быть, исчерпан -- подробным перечнем вымышленных -- или же подлинных -- примеров: от Гомера2, "написавшего о тысяче вещей, в которых никто, кроме него, не разбирался, и о котором ходят слухи, будто он повесился, поскольку, дескать, не сумел разгадать загадку о рыбаках", вплоть до пеликана, символа отцовской любви, и пчел, что, по сведениям "Ше-стоднева" Амвросия, "умерщвляют себя, если только случится им преступить законы своего царя". Перечень занимает три страницы; просматривая его, я столкнулся с такой снобистской выходкой: включены примеры малоизвестные ("Фест, фаворит Домициана, покончивший с собой, дабы скрыть следы заболевания кожи") и опущены другие, довольно убедительные -- Сенека, Фемистокл, Катон -- как лежащие на поверхности. Эпиктет ("Помни главное: дверь открыта") и Шопенгауэр ("Чем монолог Гамлета не размышления преступника?") лаконично оправдали самоубийство; заведомая убежденность в правоте этих адвокатов вынуждает нас читать их поверхностно. То же самое случилось у меня с "Биатанатосом", пока под заявленной темой я не почувствовал -- или показалось, что почувствовал, -- тему скрытую, эзотерическую. Мы так никогда и не узнаем, писал ли Донн свой труд, пытаясь намекнуть на эту таинственную тему, или же его заставило взяться за перо внезапное и смутное предощущение этой темы. Мне представляется, вероятней последнее; мысль о книге, говорящей В, чтобы сказать А, на манер криптограммы, навязчива; совсем иное дело -- мысль о сочинении, вызванном к жизни случайным порывом. Хью Фоссет предположил, что Донн рассчитывал увенчать самоубийством апологию самоубийства.
... В действительности это было скорее предвидение, облеченное в образы липучки для мух и сообщества обезьян; но всякий раз подобные предсказания удаются тому, кто наблюдает жизнь людей в мелких ее проявлениях, кажущихся недостойными внимания, и отдается во власть ощущений "ожидания", которые до определенного часа, способного взбудоражить, будто бы "ни о чем не говорят" и бесхитростно выражают себя в том, что мы делаем и чем себя окружаем. Нечто подобное, только по преимуществу с обратным механизмом применения, можно сказать и об "Угрюмых размышлениях", и об "Историях без историй". В них явственно видно время возникновения, а проглядывающая в них язвительность относится отчасти к прошедшим обстоятельствам. Их происхождение сказывается и в их форме; ведь они были написаны для газет сих огромным невнимательным, неоднородным, расплывчатым кругом читателей, и, без сомнения, они выглядели бы по-другому, если бы я писал их, как мои книги, для себя и своих друзей. Как раз здесь, таким образом, было бы уместно ответить на вопрос, дозволено ли повторить их публикацию. Любое изменение вынуждало бы набросать все заново, и я должен был совершенно воздержаться от этого, за исключением тех мест, которые в условиях своего возникновения удались не такими, как хотелось, - они улучшены в духе их собственных намерений. Так что действительно иногда речь идет о тени, о жизни, которой больше нет, к тому же говорится об этом с некоторым раздражением, не претендующим на полноту восприятия. Надежда на жизнестойкость этих маленьких сатирических зарисовок требует тем не менее мужества, которое я почерпнул в одной фразе Гете; ее содержание ради этой цели можно изменить, не поступаясь правдой; тогда она будет гласить: "В чем-то одном, что сделано плохо, видно подобие всего, что сделано плохо". Эта фраза дает надежду, что критика малых ошибок не теряет своей ценности также и во времена, когда уже совершены неизмеримо большие ошибки.
