Понимаю, что это похоже на
суеверие, но что делать, если за этой приметой стоит опыт нескольких лет. И
какое это, собственно, суеверие, если связь
между Тржишкой и моими неудачами уж..
Хотя, конечно, внешние мотивации - зачем ей все это - могут быть очень разными... - Например? - Ну, например, отомстить мужу за его "подвиги" на стороне. Или развеять скуку однообразной жизни...
Невидимого сердца содроганье, Кровь, что кружит дорогою своей, Сон, этот переменчивый Протей, Прослойки, спайки, жилы, кости, Все это я. Но я же ко всему Еще и память сабель при Хунине И золотого солнца над пустыней, Которое уходит в прах и тьму. Я -- тот, кто видит шхуны у причала; Я -- считанные книги и цвета Гравюр, почти поблекших за лета; Я -- зависть к тем, кого давно не стало. Как странно быть сидящим в уголке, Прилаживая вновь строку к строке.
БРОУНИНГ РЕШАЕТ БЫТЬ ПОЭТОМ
В краснокирпичном лондонском лабиринте я вдруг понимаю, что выбрал самое странное из человечьих ремесел (впрочем, какое из них не странно, на свой манер?). Словно алхимик, ищущий в беглой ртути философский камень, я призван вернуть избитым словам -- этим игральным костям, гадальный,монеткам -- чудесную силу времен, когда Тор был богом и дрожью, громом и заклинаньем. На расхожем наречье дня мне предстоит в свой срок рассказать о вечном; заслужить почетную участь -- быть хоть отзвуком байроновской лиры. Горстка праха, я должен стать нерушимым. Если женщина примет мою любовь -- мои строки дойдут до десятого неба; если она отвергнет мою любовь, я обращу свое горе в песню, горную реку, звенящую сквозь века. Моя участь -- самозабвенье: быть мелькнувшим в толпе и тут же стертым лицом, Иудой, которому Богом ниспослан удел предателя, Калибаном в болотной жиже, наемным солдатом, встречающим свой конец без трепета и надежды. Поликратом, сжимающим в страхе возвращенный пучиной перстень, затаившим ненависть другом. Восток мне пошлет соловья, Рим -- свой короткий меч, Маски, смерти и воскрешенья Тысячекратно соткут и распустят мою судьбу, и, быть может, однажды я стану Робертом Броунингом.
УТВАРЬ
Ставишь лестницу -- и наверх. Не хватает одной ступеньки. Что найдется на чердаке, Кроме старого хлама? Пахнет плесенью. В слуховое оконце втекает вечер. Задеваешь плоскую кровлю. Пол прохудился. Боязно сделать шаг. Половинка ножниц. Брошенные инструменты. Кресло-каталка кого-то из мертвых. Подставка лампы. Драный парагвайский гамак с кистями. Сбруя, бумаги. Гравюра со штабом Апарисио Саравии. Старый утюг с углями. Остановившиеся часы, отломанный маятник рядом. Пустая пожухлая рама. Картонная шахматная доска, изувеченные фигурки. Жаровня с двумя рукоятками. Тюк из кожи. Отсыревшая "Книга мучеников" Фокса со странным готическим шрифтом. Фото с изображеньем уже любого на свете.
... Ничего опасного она не заметила... Шофер открыл Марухе заднюю дверцу: он уже привык, что директорша предпочитает сидеть за его спиной. Беатрис открыла другую дверцу и села справа. Обе выглядели утомленными: во второй половине дня одно за другим три нудных рабочих совещания, из-за которых пришлось задержаться почти на час. Особенно устала Маруха: накануне они с мужем принимали гостей и поспать удалось часа три, не больше. С наслаждением вытянув ноги, она закрыла глаза, откинулась на сиденье и привычно распорядилась: -- Домой, пожалуйста. Домой они каждый вечер ехали другим маршрутом -- отчасти ради безопасности, отчасти чтобы избежать дорожных пробок. Комфортабельный "Рено-21" был совсем новым, и шофер вел машину жалеючи. В тот вечер удобнее было проехать по Кольцевой автостраде на север. На всех трех перекрестках они попадали на зеленый, и машин, казалось, было меньше обычного. Даже в худших условиях шоферу хватало получаса, чтобы добраться до дома Марухи на Третьей линии No 84А-42, а потом отвезти Беатрис, которая жила семью кварталами дальше. Фамилия Пачон среди интеллигенции пользовалась широкой известностью: не одно поколение журналистов вышло из этой семьи. И сама Маруха тоже была журналисткой, лауреатом нескольких премий. Два месяца назад ее назначили директором "Фосине" -- государственной компании по развитию кинематографии. Маруха и свояченицу Беатрис, врача-физиотерапевта с солидным стажем, уговорила сменить "амплуа" и пойти к ней в помощницы. В "Фосине" Беатрис взяла на себя все связи с прессой. Особых причин для опасений у них, собственно, не было, а почти бессознательная привычка Марухи время от времени оглядываться через плечо появилась у нее в августе, когда наркомафия с невиданным размахом занялась похищениями журналистов. Тем не менее, опасения Марухи оказались не напрасными. Когда, садясь в машину, она подозрительно оглядывалась, Национальный парк лишь казался пустынным: за Марухой наблюдали восемь человек...
