сюда приехал, да и главным образом не ради них, но повинуясь побужденью, не имевшему с ними ничего общего, - и, чтобы это установить, не требовался какой-то глубин..
Мышцей, которая помогает «дуться». Хмурые морщины, которые ты замечаешь каждое утро, которые становятся глубже, сбегая от уголков рта к краю подбородка, называются марионеточными линиями...
Слепящие буквы бомбят темноту, как диковинные метеоры. Гигантский неведомый город торжествует над полем. Уверясь в жизни и смерти, присматриваюсь к честолюбцам и пробую их понять. Их день -- это алчность брошенного аркана. Их ночь -- это дрема бешеной стали, готовой тотчас ударить. Они толкуют о братстве. Мое братство в том, что мы голоса одной на всех нищеты. Они толкуют о родине. Моя родина -- это сердцебиенье гитары, портреты, старая сабля и простая молитва вечернего ивняка. Г оды меня коротают. Тихий как тень, прохожу сквозь давку неутолимой спеси. Их единицы, стяжавших завтрашний день. А мне имя -- некий и всякий. Их строки -- ходатайство о восхищенье прочих. А я молю, чтоб строка не была в разладе со мной. Молю не о вечных красотах -- о верности духу, и только. О строке, подтвержденной дорогами и сиротством. Сытый досужими клятвами, иду по обочине жизни, неспешно, как путник издалека, не надеющийся дойти.
РУКОПИСЬ,
НАЙДЕННАЯ В КНИГЕ ДЖОЗЕФА КОНРАДА Там, где простор искрится, бессменным летом брезжа, день исчезает, мрея и растворяясь в блеске. День вас находит щелкой в соломе занавески, равнинною горячкой и жаром побережья.
И только ночь бездонна и чашей, полной теми, стоит, открыв дороги, манящие в безвестье, где люди в томных лодках взирают на созвездья и огоньком сигары отмеривают время.
Узор в далеком небе душистым дымом скраден. Окрестность безымянна, прошедшее стирая. Мир -- это лишь скопленье размытых нежных пятен. Любой поток здесь -- райский, и всякий -- житель рая.
ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ
И опять -- незабытые губы, единственные Я те же! Я был упорен в погоне за радостью и бедой. Пересек океан. Видел много дорог, знал одну женщину, двух или трех мужчин...
