Мышцей, которая помогает «дуться». Хмурые морщины, которые ты замечаешь каждое утро, которые становятся глубже, сбегая от уголков рта к краю подбородка, называются марионеточными линиями...
лице Мон-Сени, возвращаясь в гостиницу на Монмартре, в гостиницу "Рома", например, или в "Альсина", или в "Террас" на улице Клиньянкур, - и сохранившиеся у меня мим..
Марк из Провиденс, Род-Айленд пишет: Мой герой - Хорхе Луис Борхес. Борхес является аргентинского писателя фикций, которые построены из его повседневной жизни. Он посвятил более сорока лет скрупулезно его искусства. Его работа является наиболее потрясающих сбора подделки и x20, которые я когда-либо видел. Он заставляет вас верить тому, что является абсурдным и вопрос о том, что наиболее священными. Я люблю его за новые сферы и идеями, которые он открыл для меня. Его поэзия полна энтузиазма, и его душа является прекрасным местом для затерялся. Если бы я мог подражать любой писатель, Борхес в одном. И тем не менее, он дезавуировала это "Боргес" регулярно. Он был в подлинном смысле пределов и самоуважения. Я поклоняются этому человеку, что стало гораздо больше, и это гораздо меньше, чем самого себя. "Быть с вами и не с вами - это единственный путь я для измерения времени". -- из под угрозой.
Тем временем:
... Он не дает сбить себя с пути соблазнам сентиментальности, красноречия, развлекательства, пафоса, — всей этой пышной процессии ошибок, которая проходит по белому листу бумаги между писателем и его совестью, как сверкающий кортеж смертных грехов — перед суровым отшельником в пустынном воздухе Фиваиды. Я не хочу сказать, что суровый аскетизм Мопассана ни разу не был поколеблен; но факт остается фактом: ни один демон искушения не сумел сбросить этого писателя с его высокого — пусть узкого — пьедестала.
Разумеется, именно этот аскетизм его таланта больше всего подвергается сомнениям. Но я прошу вдумчивого читателя, который может и хочет уделить несколько минут сознательному наслаждению художественным мастерством, поразмыслить о том, как построены два рассказа, вошедшие в этот сборник: «Веревочка» и «Продажа». Сколько возможностей дает автору второй рассказ для щегольства остроумием и эффектной буффонады, а первый — для безудержного проявления чувств. И чувствительность и буффонаду можно было бы подать очень хорошо и, за счет честности и правды, сделать эти рассказы доступными самому посредственному уму.
Вот здесь-то и выступает на сцену суровая аскетичность Мопассана. Он не разрешает своему дарованию глушить красноречивость жизненных фактов. Есть в этих рассказах и юмор и пафос, но таково величие таланта писателя, такова утонченность его артистической совести, что все его высокие качества представляются неотъемлемыми свойствами явлений, о которых он говорит, и кажется, словно явления эти существуют совершенно независимо от их изображения. Факты и снова факты, вот единственное, что занимает его. Потому-то не всегда он бывает правильно понят. Факты у Мопассана пронизаны такой совершенной правдивостью, что, подобно подлинным жизненным явлениям, они требуют от читателя способности наблюдать, которая встречается редко, умения оценивать и выносить свое суждение — дара, который отсутствует у многих из нас, привыкших прислушиваться к пустым фразам, не требующим от нас решительно ничего, кроме смутного эмоционального отклика. Никто еще не срывал дружных аплодисментов толпы простым и ясным изложением жизненно важных фактов. Только слова, нанизанные на стержень условностей, зачаровывают нас, как зачаровывали во все времена ничего не стоящие стеклянные бусы, нанизанные на нитку, братьев наших — неискушенных дикарей-островитян...
